Меню

Ахматова я приснюсь тебе черной овцою

Мкртчян Левон: Анна Ахматова и армянская поэзия. «Сладко ль ужинал, падишах. «

Анна Ахматова и армянская поэзия

«Сладко ль ужинал, падишах. «

Поэты умеют предугадывать время, предсказывать свои судьбы, зачастую, увы, нелегкие, а то и трагические. Счастливых предсказаний и благополучных судеб у поэтов, как правило, не бывает. Поэтами становятся лишь те из пишущих стихи, слова которых рождаются в горниле жестоких жизненных испытаний. За слово расплачиваются жизнью. Время, в которое довелось жить Ахматовой, было, может быть, наиболее из всех времен трагическим. «Без палача и плахи поэту на земле не быть», — писала Ахматова в середине 30-х годов. Многие стихотворения Ахматовой «о времени и о себе» не печатались. Она не могла хранить свои политические стихотворения даже в рукописях. «Услышав как-то от Анны Андреевны, — вспоминает И. Меттер, — что цикл ее стихов «Реквием» написан в тридцатых годах, я спросил:

— Как же вам удалось сохранить сквозь все тяжкие годы запись этих стихов?

— А я их не записывала. Я пронесла их через два инфаркта в памяти.»

В памяти хранила Ахматова и «Подражание армянскому», единственный, пожалуй, случай, когда она прямо обратилась к иноязычному тексту, чтобы сказать о своем горе и горе миллионов матерей, дети которых были репрессированы.

Во сне одна овца
Пришла ко мне с вопросом:
«Бог храни твое дитя,
Был ли вкусен мой ягненок?» —

сказано у Туманяна (перевод подстрочный). Ахматова, оттолкнувшись от этих строк, написала свое стихотворение:

Я приснюсь тебе черной овцою
На нетвердых, сухих ногах,
Подойду, заблею, завою:
«Сладко ль ужинал, падишах?
Ты вселенную держишь, как бусу,
Светлой волей Аллаха храним.
И пришелся ль сынок мой по вкусу
И тебе, и деткам твоим?»

И если бы Ахматова не переводила с армянского, не знала бы Армению и ее историю, четверостишие Туманяна с его общедидактической, наставительной моралью вряд ли могло стать достаточным на то основанием, чтобы назвать стихотворение «Подражанием армянскому». Но оно потому так и названо, что Ахматова имела в виду не только Туманяна, но и армянскую историю, армянскую судьбу. Отсюда и падишах, держащий вселенную, как бусу, и пожирающий детей. Любопытно, что Вяч. Иванов, говоря о стихотворении Г. К. Честертона «Лепанто» и о том, каким смехом смеется стамбульский султан («Смех его, знак радости, предвестник беды, Колеблет черный лес, лес его бороды, Изгибает полумесяцем кроваво-красный рот»), вспоминает Ахматову и ее «Подражание армянскому»: «По ее словам, при всем ее постоянном интересе к Востоку восточная поэзия оставалась ей далекой, потому что в ней она не видела знакомого ей юмора. Смех султана в «Лепанто» — примерно того начала, которое противоположно европейскому юмору и как бы поясняет мысль Ахматовой. В ее «Подражании армянскому» она сама спрашивает такого восточного повелителя, с которым не пошутишь по-европейски:

Сладко ль ужинал, падишах?
Ты вселенную держишь, как бусу,
Светлой волей Аллаха храним. «

Образ Армении, должно быть, сложился у Ахматовой не без влияния Мандельштама. Его поэзии:

А близорукое шахское небо —
Слепорожденная бирюза —
Все не прочтет пустотелую книгу
Черной кровью запекшихся глин.

В мае 1960 года Ахматова прочла «Подражание армянскому» Л. Чуковской. «Время было страшное, потому и стихи страшные», — сказала Анна Андреевна». И чтобы жить в страшное время, Анна Ахматова вынуждена была заниматься переводами, хотя переводить не любила. В 1936 году в седьмом номере журнала «Звезда» было опубликовано в переводе Ахматовой стихотворение армянского поэта Даниэла Варужана «Первый грех». Николай Любимов говорил мне, что друзья Ахматовой обрадовались стихотворному переводу, подписанному ее именем. Они восприняли публикацию перевода как свидетельство реабилитации имени Ахматовой, стихи которой не печатали с 1925 года! В том же 1936 году Ахматова работала над переводами стихов другого армянского поэта — Егише Чаренца. Ахматова в разные годы переводила с армянского и стихотворения Аветика Исаакяна, Ваана Терьяна, Маро Маркарян. И хотя с армянского переведено не так много, Ахматова, как вспоминает А. Найман, говорила, что «одни, как Пастернак, «предаются Грузии». она же «всегда дружила с Арменией». С точки зрения литературной конъюнктуры 30-х годов Ахматова взялась переводить явно «невыгодных» поэтов, но поэтов выдающихся. Само имя западноармянского поэта Даниэла Варужана было тогда не в чести, так как при одном упоминании его имени возникала раздражающая власти тема геноцида армян в Турции — Варужан был арестован турецкими властями 11 апреля 1915 года и через два дня, 13 апреля, был убит без суда и следствия. Перевод стихотворения Варужана предназначался, по всей вероятности, для «Антологии армянской поэзии», которая готовилась в начале 30-х годов и должна была выйти в свет в 1936 году под редакцией М. Горького. Рукопись была совершенно готова к печати. Сохранилось неиспользованное оформление, выполненное выдающимся графиком и живописцем Акопом Коджояном. Но в 1936 году антологию задержали и, «обогатив» ее стихами о Сталине, издали в 1940 году. И не под редакцией Горького, а под редакцией С. С. Арутюняна и В. Я. Кирпотина. Перевод Ахматовой «выпал» из антологии и впервые после журнальной публикации был издан в 1979 году. Не могли быть опубликованы в названной антологии и переводы Ахматовой из Егише Чаренца, репрессированного в 1937 году (умер 29 ноября 1937 года в ереванской тюрьме).

В Москве, в Центральном государственном архиве литературы и искусства хранятся оригиналы двух подписанных к печати и подготовленных для набора, но так и не изданных книг. Это сборники стихов на русском языке Аветика Исаакяна и Егише Чаренца. Невышедший сборник Чаренца был подписан к печати 28 июня 1936 года Георгием Шенгели, работавшим тогда редактором в Гослитиздате. Шенгели был издательским редактором. Внештатным редактором по просьбе Чаренца (июль 1935 года) был назначен Игорь Поступальский. «Я очень благодарен тебе, — писал редактору сборника Чаренц, — за то, что ты привлек к переводу Анну Ахматову. Для меня переводы этой большой, давно известной русской поэтессы — большая радость, тем более, что они как будто очень верны? Пожалуйста, при случае передай ей мою благодарность. Я и сам написал бы ей, да пока как-то неудобно. Спасибо!» Как явствует из письма, Чаренц читал переводы Ахматовой и одобрил их. В середине 50-х годов Ахматова перевела ряд новых стихотворений Чаренца. Переводы были опубликованы в 1956 году в однотомнике поэта «Избранное» (М., 1956). Однако один из переводов, стихотворение Чаренца «Газелла моей матери», был опубликован в «Литературном Ленинграде» 29 сентября 1936 года. Публикуя перевод, Ахматова сопроводила его примечанием: «Гонорар за перевод этого стихотворения прошу перевести в фонд помощи женам и детям героического испанского народа, мужественно борющегося против фашистов за свободу и независимость своей страны. А. Ахматова». В названии стихотворения Чаренца «Газелла моей матери» опущено в газетной публикации слово «газелла». Публикуя его в 1936 году, Ахматова, должно быть, думала еще и о себе как о матери, и о своем сыне Л. Н. Гумилеве, которого вместе с мужем Ахматовой Н. Н. Пуниным арестовали 27 октября 1935 года. Ахматова, как мне представляется, не могла не думать о себе и сыне, когда переводила такие, например, строки:

Ты помнишь сына, давно ушедшего от тебя,
Куда он ушел тогда, любимая мать моя?
И где он живет теперь, он жив или умер давно?
В какие двери стучит, любимая мать моя.
И слезы горькие вот текут одна за другой
На грудь и руки твои, любимая мать моя.

И разве не близки Ахматовой ее переводы из Исаакяна?

От жгучего горя сердце мертво,
И жизни моей иссяк родник.
Мои слезы должны океаном стать,
Только б скорби моей не узнала мать.

Ахматова перевела еще одно стихотворение армянского поэта о матери «Мне сказали: «Давно умерла твоя мать. «.

. Но я знаю, меня не покинула ты:
Где-то рядом со мною всегда ты стоишь,
От зари до зари, до ночной темноты.
Каждый миг сострадая, печалясь, любя,
В вечном страхе, в тоске, не жалея себя,
Смотришь, сына всем сердцем храня,
На меня устремляешь свой взор, не дыша,
Все глядишь на меня, все глядишь на меня,
Мать родимая, свет мой, душа.

В своих переводах Ахматова, как правило, строго следовала оригиналу, однако в данном случае в стихотворении «Мне сказали. » она добавила от себя слова, подсказанные ей ее материнскими чувствами: «В вечном страхе, в тоске, не жалея себя. сына всем сердцем храня». Можно сказать, она писала о себе, о своем вечном страхе.

Переводы Ахматовой, хотела она того или нет, отмечены печатью времени и в целом ряде случаев близки ее собственным переживаниям. Тигран Хзмалян обратил мое внимание на характерность ряда изменений в ахматовском переводе стихотворения Чаренца «В подвале Зимнего дворца» (написано в 1929 году и посвящено декабристам, которых лицемерно допрашивал сам царь). У Чаренца царь, «заострив усы, с холодной улыбкой ледяной сжимал их дрожащие пальцы». У Ахматовой: «Он им с улыбкой ледяной жал руки в страшный час». В переводе исчезли «усы». Они могли вызвать слишком опасные ассоциации со Сталиным. Многие, как и Ахматова, называли Сталина «Усачом». Ахматова очень бережно относилась к переводимым стихам, к букве и духу подлинника. Но отделывая переводы, освобождалась от сковывающего влияния на свободу и естественность русского стиха каких-то слов, каких-то деталей оригинала. Оригинал — это ведь еще и колодки, которые не должны ощущаться в хорошем переводе. Хороший перевод он и сам по себе оригинал. В переводе стихотворения Исаакяна «Извивается дорога. » во второй строфе у Ахматовой было:

Читайте также:  Мне приснилось что я умерла что это обозначает

Ах, дорога к пасти смерти
Вьется пестрою змеей.
В пустыре я без могилы,
Море плачет надо мной.

Насколько это близко оригиналу, можно судить по подстрочнику:

Ах, дорога у пасти смерти
Идет-извивается, как змея,
В пустынях без могилы (я),
Море плачет надо мной.

В черновой редакции почти что слепок с оригинала, это-то и не устраивало Ахматову. Строфа была переделана:

Я — мертвец, и у дороги
Я лежу во мгле ночной,
Незарытый, позабытый.
Море плачет надо мной.

Ахматова переводила стихи стихами. А метод копирования оригинала неплодотворен и неприемлем. В копиях всегда недостает воздуха, нет естественности. А в поэзии воздух и естественность — прежде всего. И в этом тоже один из уроков творчества Ахматовой и, в частности, ее переводов с армянского.

Судя по письмам Ваана Терьяна, он был увлечен стихами ранней Ахматовой. В письме 1916 года он писал Нвард Туманян: «Я люблю эту поэтессу — полюби ее и ты, она достойна любви — нашей и любителей искусства». Эти слова Терьяна словно бы обращены к молодым читателям современной Армении, к ее молодым поэтам. Я бы хотел, чтобы для всех нас русская поэзия Анны Ахматовой стала частью армянской культуры, армянской поэзии.

источник

Анна Ахматова и армянская поэзия

«Поэзия Ахматовой — это прежде всего подлинность, невыдуманность чувств, поэзия, отмеченная необычайной сосредоточенностью и взыскательностью нравственного начала. И ее, между прочим, никак нельзя назвать исключительно поэзией сердца. В целом это лирический дневник много чувствовавшего и много думавшего современника сложной и величественной эпохи, хотя бы и отраженной в этом дневнике далеко не во всей полноте и значительности», — писал Александр Твардовский об Анне Ахматовой (1889–1966).

Созвучны с мыслями Твардовского и слова литературоведа Левона Мкртчяна. Предлагаем вашему вниманию его очерк «Анна Ахматова и армянская поэзия. „Сладко ль ужинал, падишах?“».

Мартирос Сарьян. Портрет поэтессы Анны Ахматовой, 1946 ǁ wikiart.org

Поэты умеют предугадывать время, предсказывать свои судьбы, зачастую, увы, нелегкие, а то и трагические. Счастливых предсказаний и благополучных судеб у поэтов, как правило, не бывает. Поэтами становятся лишь те из пишущих стихи, слова которых рождаются в горниле жестоких жизненных испытаний. За слово расплачиваются жизнью. Время, в которое довелось жить Ахматовой, было, может быть, наиболее из всех времен трагическим. «Без палача и плахи поэту на земле не быть», — писала Ахматова в середине 30-х годов. Многие стихотворения Ахматовой «о времени и о себе» не печатались. Она не могла хранить свои политические стихотворения даже в рукописях. «Услышав как-то от Анны Андреевны, — вспоминает И. Меттер, — что цикл ее стихов „Реквием“ написан в тридцатых годах, я спросил:

— Как же вам удалось сохранить сквозь все тяжкие годы запись этих стихов?

— А я их не записывала. Я пронесла их через два инфаркта в памяти».

В памяти хранила Ахматова и «Подражание армянскому», единственный, пожалуй, случай, когда она прямо обратилась к иноязычному тексту, чтобы сказать о своем горе и горе миллионов матерей, дети которых были репрессированы.

Был ли вкусен мой ягненок?» —

сказано у Туманяна (перевод подстрочный). Ахматова, оттолкнувшись от этих строк, написала свое стихотворение:

Я приснюсь тебе черной овцою

Ты вселенную держишь, как бусу,

Светлой волей Аллаха храним…

И пришелся ль сынок мой по вкусу

И если бы Ахматова не переводила с армянского, не знала бы Армению и ее историю, четверостишие Туманяна с его общедидактической, наставительной моралью вряд ли могло стать достаточным на то основанием, чтобы назвать стихотворение «Подражанием армянскому». Но оно потому так и названо, что Ахматова имела в виду не только Туманяна, но и армянскую историю, армянскую судьбу. Отсюда и падишах, держащий вселенную, как бусу, и пожирающий детей. Любопытно, что Вяч. Иванов, говоря о стихотворении Г.К. Честертона «Лепанто» и о том, каким смехом смеется стамбульский султан («Смех его, знак радости, предвестник беды, Колеблет черный лес, лес его бороды, Изгибает полумесяцем кроваво-красный рот»), вспоминает Ахматову и ее «Подражание армянскому»: «По ее словам, при всем ее постоянном интересе к Востоку восточная поэзия оставалась ей далекой, потому что в ней она не видела знакомого ей юмора… Смех султана в „Лепанто“ — примерно того начала, которое противоположно европейскому юмору и как бы поясняет мысль Ахматовой. В ее „Подражании армянскому“ она сама спрашивает такого восточного повелителя, с которым не пошутишь по-европейски:

Ты вселенную держишь, как бусу,

Светлой волей Аллаха храним…»

Образ Армении, должно быть, сложился у Ахматовой не без влияния Мандельштама. Его поэзии:

А близорукое шахское небо —

Все не прочтет пустотелую книгу

Черной кровью запекшихся глин.

В мае 1960 года Ахматова прочла «Подражание армянскому» Л. Чуковской. «Время было страшное, потому и стихи страшные», — сказала Анна Андреевна. И чтобы жить в страшное время, Анна Ахматова вынуждена была заниматься переводами, хотя переводить не любила. В 1936 году в седьмом номере журнала «Звезда» было опубликовано в переводе Ахматовой стихотворение армянского поэта Даниэла Варужана «Первый грех». Николай Любимов говорил мне, что друзья Ахматовой обрадовались стихотворному переводу, подписанному ее именем. Они восприняли публикацию перевода как свидетельство реабилитации имени Ахматовой, стихи которой не печатали с 1925 года! В том же 1936 году Ахматова работала над переводами стихов другого армянского поэта — Егише Чаренца. Ахматова в разные годы переводила с армянского и стихотворения Аветика Исаакяна, Ваана Терьяна, Маро Маркарян. И хотя с армянского переведено не так много, Ахматова, как вспоминает А. Найман, говорила, что «одни, как Пастернак, предаются Грузии»… она же «всегда дружила с Арменией». С точки зрения литературной конъюнктуры 30-х годов Ахматова взялась переводить явно «невыгодных» поэтов, но поэтов выдающихся. Само имя западноармянского поэта Даниэла Варужана было тогда не в чести, так как при одном упоминании его имени возникала раздражающая власти тема Геноцида армян в Турции — Варужан был арестован турецкими властями 11 апреля 1915 года и через два дня, 13 апреля, был убит без суда и следствия. Перевод стихотворения Варужана предназначался, по всей вероятности, для «Антологии армянской поэзии», которая готовилась в начале 30-х годов и должна была выйти в свет в 1936 году под редакцией М. Горького. Рукопись была совершенно готова к печати. Сохранилось неиспользованное оформление, выполненное выдающимся графиком и живописцем Акопом Коджояном. Но в 1936 году антологию задержали и, «обогатив» ее стихами о Сталине, издали в 1940 году. И не под редакцией Горького, а под редакцией С.С. Арутюняна и В.Я. Кирпотина. Перевод Ахматовой «выпал» из антологии и впервые после журнальной публикации был издан в 1979 году. Не могли быть опубликованы в названной антологии и переводы Ахматовой из Егише Чаренца, репрессированного в 1937 году (умер 29 ноября 1937 года в ереванской тюрьме).

В Москве, в Центральном государственном архиве литературы и искусства хранятся оригиналы двух подписанных к печати и подготовленных для набора, но так и не изданных книг. Это сборники стихов на русском языке Аветика Исаакяна и Егише Чаренца. Невышедший сборник Чаренца был подписан к печати 28 июня 1936 года Георгием Шенгели, работавшим тогда редактором в Гослитиздате. Шенгели был издательским редактором. Внештатным редактором по просьбе Чаренца (июль 1935 года) был назначен Игорь Поступальский. «Я очень благодарен тебе, — писал редактору сборника Чаренц, — за то, что ты привлек к переводу Анну Ахматову. Для меня переводы этой большой, давно известной русской поэтессы — большая радость, тем более, что они как будто очень верны? Пожалуйста, при случае передай ей мою благодарность. Я и сам написал бы ей, да пока как-то неудобно. Спасибо!» Как явствует из письма, Чаренц читал переводы Ахматовой и одобрил их. В середине 50-х годов Ахматова перевела ряд новых стихотворений Чаренца. Переводы были опубликованы в 1956 году в однотомнике поэта «Избранное» (М., 1956). Однако один из переводов, стихотворение Чаренца «Газелла моей матери», был опубликован в «Литературном Ленинграде» 29 сентября 1936 года. Публикуя перевод, Ахматова сопроводила его примечанием: «Гонорар за перевод этого стихотворения прошу перевести в фонд помощи женам и детям героического испанского народа, мужественно борющегося против фашистов за свободу и независимость своей страны. А. Ахматова». В названии стихотворения Чаренца «Газелла моей матери» опущено в газетной публикации слово «газелла». Публикуя его в 1936 году, Ахматова, должно быть, думала еще и о себе как о матери, и о своем сыне Л.Н. Гумилеве, которого вместе с мужем Ахматовой Н.Н. Пуниным арестовали 27 октября 1935 года. Ахматова, как мне представляется, не могла не думать о себе и сыне, когда переводила такие, например, строки:

Читайте также:  Мне приснился мой бывший одноклассник

Ты помнишь сына, давно ушедшего от тебя,

Куда он ушел тогда, любимая мать моя?

И где он живет теперь, он жив или умер давно?

В какие двери стучит, любимая мать моя?

И слезы горькие вот текут одна за другой

На грудь и руки твои, любимая мать моя.

И разве не близки Ахматовой ее переводы из Исаакяна?

От жгучего горя сердце мертво,

И жизни моей иссяк родник.

Мои слезы должны океаном стать,

Только б скорби моей не узнала мать…

Ахматова перевела еще одно стихотворение армянского поэта о матери «Мне сказали: „Давно умерла твоя мать

…Но я знаю, меня не покинула ты:

Где-то рядом со мною всегда ты стоишь,

От зари до зари, до ночной темноты.

Каждый миг сострадая, печалясь, любя,

В вечном страхе, в тоске, не жалея себя,

Смотришь, сына всем сердцем храня,

На меня устремляешь свой взор, не дыша,

Все глядишь на меня, все глядишь на меня,

Мать родимая, свет мой, душа…

В своих переводах Ахматова, как правило, строго следовала оригиналу, однако в данном случае в стихотворении «Мне сказали…» она добавила от себя слова, подсказанные ей ее материнскими чувствами: «В вечном страхе, в тоске, не жалея себя…, сына всем сердцем храня». Можно сказать, она писала о себе, о своем вечном страхе.

Переводы Ахматовой, хотела она того или нет, отмечены печатью времени и в целом ряде случаев близки ее собственным переживаниям. Тигран Хзмалян обратил мое внимание на характерность ряда изменений в ахматовском переводе стихотворения Чаренца «В подвале Зимнего дворца» (написано в 1929 году и посвящено декабристам, которых лицемерно допрашивал сам царь). У Чаренца царь, «заострив усы, с холодной улыбкой ледяной сжимал их дрожащие пальцы». У Ахматовой: «Он им с улыбкой ледяной жал руки в страшный час». В переводе исчезли «усы». Они могли вызвать слишком опасные ассоциации со Сталиным. Многие, как и Ахматова, называли Сталина «Усачом». Ахматова очень бережно относилась к переводимым стихам, к букве и духу подлинника. Но отделывая переводы, освобождалась от сковывающего влияния на свободу и естественность русского стиха каких-то слов, каких-то деталей оригинала. Оригинал — это ведь еще и колодки, которые не должны ощущаться в хорошем переводе. Хороший перевод он и сам по себе оригинал. В переводе стихотворения Исаакяна «Извивается дорога…» во второй строфе у Ахматовой было:

Насколько это близко оригиналу, можно судить по подстрочнику:

В черновой редакции почти что слепок с оригинала, это-то и не устраивало Ахматову. Строфа была переделана:

Ахматова переводила стихи стихами. А метод копирования оригинала неплодотворен и неприемлем. В копиях всегда недостает воздуха, нет естественности. А в поэзии воздух и естественность — прежде всего. И в этом тоже один из уроков творчества Ахматовой и, в частности, ее переводов с армянского.

Судя по письмам Ваана Терьяна, он был увлечен стихами ранней Ахматовой. В письме 1916 года он писал Нвард Туманян: «Я люблю эту поэтессу — полюби ее и ты, она достойна любви — нашей и любителей искусства». Эти слова Терьяна словно бы обращены к молодым читателям современной Армении, к ее молодым поэтам… Я бы хотел, чтобы для всех нас русская поэзия Анны Ахматовой стала частью армянской культуры, армянской поэзии.

источник

Новое в блогах

«Я приснюсь тебе чёрной овцою»

«Сталин — самый великий палач, какого знала история. Чингисхан, Гитлер — мальчишки перед ним. »

Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
— А это вы можете описать?
И я сказала:
— Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.
1 апреля 1957
Ленинград

Посвящение
Перед этим горем гнутся горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними «каторжные норы»
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат —
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней.
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор… И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет. Шатается. Одна.
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный мой привет.
Март 1940

Вступление
Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки.
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

I
Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки.
Смертный пот на челе. не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.
1935

II
Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.
Входит в шапке набекрень —
Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,
Эта женщина одна,
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

III
Нет, это не я, это кто-то другой страдает.
Я бы так не могла, а то, что случилось,
Пусть черные сукна покроют,
И пусть унесут фонари.
Ночь.

IV
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случилось с жизнью твоей.
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своей слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука. А сколько там
Неповинных жизней кончается.
1938

V
Семнадцать месяцев кричу,
Зову тебя домой.
Кидалась в ноги палачу —
Ты сын и ужас мой.
Все перепуталось навек,
И мне не разобрать
Теперь, кто зверь, кто человек,
И долго ль казни ждать.
И только пышные цветы,
И звон кадильный, и следы
Куда-то в никуда.
И прямо мне в глаза глядит
И скорой гибелью грозит
Огромная звезда.
1939

VI
Легкие летят недели,
Что случилось, не пойму.
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели,
Как они опять глядят
Ястребиным жарким оком,
О твоем кресте высоком
И о смерти говорят.
1939

VII
Приговор

И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

А не то. Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.
Лето 1939. Фонтанный Дом

VIII
К смерти

Ты все равно придешь. — Зачем же не теперь?
Я жду тебя — мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
Прими для этого какой угодно вид,
Ворвись отравленным снарядом
Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
Иль отрави тифозным чадом,
Иль сказочкой, придуманной тобой
И всем до тошноты знакомой, —
Чтоб я увидела верх шапки голубой
И бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь. Струится Енисей,
Звезда полярная сияет.
И синий блеск возлюбленных очей
Последний ужас застилает.
19 августа 1939
Фонтанный Дом

IX
Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином
И манит в черную долину.

И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.

И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):

Ни сына страшные глаза —
Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,

Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук —
Слова последних утешений.
4 мая 1940

Х
Распятие

«Не рыдай Мене, Мати,
во гробе зрящи».

1
Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: «Почто Меня оставил?»
А Матери: «О, не рыдай Мене. «

2
Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

Эпилог
1

Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною,
И в лютый холод, и в июльский зной,
Под красною ослепшею стеною.

2
Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,
И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: «Сюда прихожу, как домой».
Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.
О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,
Пусть так же оне поминают меня
В канун моего погребального дня.
А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась
(Последняя с морем разорвана связь),
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.
Март 1940
Фонтанный Дом

источник

Новое в блогах

«Я приснюсь тебе чёрной овцою»

«Сталин — самый великий палач, какого знала история. Чингисхан, Гитлер — мальчишки перед ним. »

Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
— А это вы можете описать?
И я сказала:
— Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.
1 апреля 1957
Ленинград

Посвящение
Перед этим горем гнутся горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними «каторжные норы»
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат —
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней.
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор… И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет. Шатается. Одна.
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный мой привет.
Март 1940

Вступление
Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки.
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

I
Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки.
Смертный пот на челе. не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.
1935

II
Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.
Входит в шапке набекрень —
Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,
Эта женщина одна,
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

III
Нет, это не я, это кто-то другой страдает.
Я бы так не могла, а то, что случилось,
Пусть черные сукна покроют,
И пусть унесут фонари.
Ночь.

IV
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случилось с жизнью твоей.
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своей слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука. А сколько там
Неповинных жизней кончается.
1938

V
Семнадцать месяцев кричу,
Зову тебя домой.
Кидалась в ноги палачу —
Ты сын и ужас мой.
Все перепуталось навек,
И мне не разобрать
Теперь, кто зверь, кто человек,
И долго ль казни ждать.
И только пышные цветы,
И звон кадильный, и следы
Куда-то в никуда.
И прямо мне в глаза глядит
И скорой гибелью грозит
Огромная звезда.
1939

VI
Легкие летят недели,
Что случилось, не пойму.
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели,
Как они опять глядят
Ястребиным жарким оком,
О твоем кресте высоком
И о смерти говорят.
1939

VII
Приговор

И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

А не то. Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.
Лето 1939. Фонтанный Дом

VIII
К смерти

Ты все равно придешь. — Зачем же не теперь?
Я жду тебя — мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
Прими для этого какой угодно вид,
Ворвись отравленным снарядом
Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
Иль отрави тифозным чадом,
Иль сказочкой, придуманной тобой
И всем до тошноты знакомой, —
Чтоб я увидела верх шапки голубой
И бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь. Струится Енисей,
Звезда полярная сияет.
И синий блеск возлюбленных очей
Последний ужас застилает.
19 августа 1939
Фонтанный Дом

IX
Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином
И манит в черную долину.

И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.

И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):

Ни сына страшные глаза —
Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,

Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук —
Слова последних утешений.
4 мая 1940

Х
Распятие

«Не рыдай Мене, Мати,
во гробе зрящи».

1
Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: «Почто Меня оставил?»
А Матери: «О, не рыдай Мене. «

2
Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

Эпилог
1

Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною,
И в лютый холод, и в июльский зной,
Под красною ослепшею стеною.

2
Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,
И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: «Сюда прихожу, как домой».
Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.
О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,
Пусть так же оне поминают меня
В канун моего погребального дня.
А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась
(Последняя с морем разорвана связь),
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.
Март 1940
Фонтанный Дом

источник